Мне вчера пришла открытка из Воронежа.  mr_4e4evi4ka, это Вы? Меня просили не бросать журнал. А еще - счастливого Нового Года. Я очень обрадовалась, правда! Я не брошу, конечно. Я его перечитывала, за 7 лет я успела многое. Так любопытно оглядываться на саму себя. 
Я пишу самые дурацкие и самые краткие итоги. Остальное - потом. 
Я прожила две жизни в один год. В одной - ничего не было, в другой - было все. 
Помню утро первого дня года, когда я проснулась в твердым ощущением начала конца, отвращением, отчаянием, омерзением. Дальше я собирала документы, мы с Катей работали, помню, паковали хрустальную люстру, помню, бродили по магазинам - и все бесцельно, просто так.
Очень холодное февральское утро. Очередь на входе в аэропорт - все проходят через арку с металлодетекторами, ищут террористов. Я отдаю маме теплое пальто. Я ухожу. 
Солнце заливает комнату с салатовыми стенами. Я просыпаюсь в городе, где никогда не была. Где у меня нет никого. Где у меня ничего нет. Даже чемодана, не успевшего на мой самолет где-то в Париже. Играет Лили Аллен, я сплю целыми днями, я понимаю, что я очень устала, и что я никогда не смогу никого сюда пустить.
Ночь, я опускаю стекло машины, слева - море, справа - море, и начинается что-то большое и счастливое. Карнавал, Хуан тащит меня за руку смотреть салюты, я фотографирую все подряд, мне тут так счáстливо, так счáстливо в этой гостиной, где Кати пишет дипомную, ночами мы смотрим фильмы, которые всегда перетекают в длинные, до утра беседы.
Севилья - самый красивый город на земле. Мой тщательный, продуманный поминутно план побега - я бы просто не смогла никого пустить в свой личный город. Зато взамен я показываю самое красивое, что я знала. А ты не принимаешь.
Помню, кальян на пляже, мы забегаем в воду, смотрим лунное затмение. Помню, я провожаю Санту, а она плачет, и я незаметно кладу ей конверт в чемодан. Помню белые домики Тарифы. Помню Роче. В 4 утра карабкались по скалам на территорию какого-то затерянного отельчика, прыгали в бассейн и бежали от охраны. Жара, смятые простыни на полу, захлопнутые двери. Автобусы и гости из прошлого. Ступеньки главного собора Малаги - того самого, где прошлым летом играли фламенко.
Помню бар на берегу Гвадакививира - пересохшей, древней и уставшей реки. Красивых девочек в платьях, зеркала и свечи, вечно кто-то спит на диване в гостиной. Все это - сотни маленьких историй о счастье в прошедшем времени. Если я расскажу их сейчас, мне больше не о чем будет писать.
Ночь в аэропорту Парижа, я иду по бесконечным коридорам, за моей спиной гасят свет. Утро. Цветы, я стою посреди этого проклятого Пулково и реву: "Поехали отсюда, пожалуйста. И заткнись, заткнись, заткнись".
Дальше - какое-то дурное дежа вю. "Я ломаю каблуки о танцпол какого-то клуба, мне плохо, отвези меня домой, уже ничего не будет хорошо, ничего, если ты меня не отвезешь. Не отвезешь." Помните?
Рига. Шоссе, музыка на полную: "Я не подниму верх этой чертовой машины, даже если мы замерзнем насмерть, тебе ясно?!". Сидим на бортике бассейна, пьем вино, которое стащили из папиного погреба и закусываем яблоками, сорванными прямо с веток. В окно светит солнце.
Обратно - поезд. Хуже поездов только тикающие часы, я говорила? 
И все. Работа, Маша, Соня, Люда, болит голова. Экзамены. Курсы. Курсы 2 раза в неделю, 3 раза, 5 раз. Бизнес-ланчи, кофе с собой, у меня сегодня нет времени. Сижу с К. в каком-то кафе, и вдруг понимаю, что все кончилось. Длинный, уже бессмысленный разговор по телефону. Кружка с вином, на повторе - фламенко. Как жаль, что мамы нет дома.
И все. Дальше ничего не было. Ни-че-го.
Теперь лучше. Я жду самого шумного Нового Года.  Радиобэби, парло итальяно, пойдем, выпьем что-нибудь. Что-нибудь, что бы занять себя, что бы убить время, этот дурацкий обратный отчсчет, который я веду с июля.
2012, у меня большие планы. Начнись уже скорее.

Я все думаю,  надо бы бросить этот журнал, жалко, тут столько, но... но просто мне больше не о чем писать.
Или нет, господи, мне еще о стольком надо рассказать - о кальяне на пляже, о скалах, о Барселоне, о мексиканскихх завтраках, о... но все будет об одном. Еще целых раз, два, три ... пять месяцев  - об одном. А люди не любят, когда повторяются.

Понимаете, в том, в моем городе, не было аэропорта. Надо было садиться сначала на поезд или на автобус. И я все видела.
Видела, как опаздывали, роняя оргомные сумки, француженки.
Как шумно и весело, хлопая по спине, провожали своих сородичей итальянцы.
Как затаскивали в автобус мертвецки пьяных англичан.
Как худенькие, светлые северные девочки прощались с черноглазыми южными мальчиками.
Я все это видела, и думала - вот, вот эти маленькие трагедии, сколько же их два раза в год наблюдает вот этот маленький вокзал. Сколько же их случается, ненастоящих, перед самыми закрывающимися дверьми, перед нервничающими водителями...

А потом поняла, что все они были настоящими.

Я помню, самым главным было то чувство, когда входишь в холодную воду, а потом вся так сжимаешься, вдыхаешь, и быстро ныряешь, боясь выдохнуть.
Терять Кадис оказалось нестрашно,  не это было  нашим наказанием. Самым страшным оказалось искать Кадис. Искать в чужих комнатах, клубах, террасах,  дачах, машинах, офисах, озерах, в чужих городах, в метро, в магазинах, на чужих кухнях, в чужих странах. И на находить Кадис. Не находить нигде. Провести лето в тщетной попытке доказать, что где-то еще бывает такое море.  
Я помню, как мы попали, кажется, в единственную пробку во всей Андалусии, и  я дремала  на заднем сиденье и не могла понять, то ли это радио, то ли кто-то тихонько насвистывает мелодию, и небо давно  было ночное,  черное, и что-то внутри меня уже прощалось с этим небом, хотя мне оставалась еще серебро Кордобы, разговоры до самого утра, песок на открытках, Настя, расплакавшаяся прямо на улице, и отчаянное, как пощечина "Ну обещай же, что ты вернешься сюда, rubia!".
А где-то внутри уже давно, с самого февраля жило это странное Чувство Августа, то, что шевелится где-то в районе грудной клетки, когда уходит что-то прекасное и теплое, то странное предчувствие, какое бывает только перед самой осенью, золотистыми вечерами на набережных, когда вода покрыта  паутинками позднего солнца. И вроде держаться надо за все это, еще не ушедшее, но такое обреченное. А вместо этого грустишь, и хочется уметь рисовать.

Я помню, самым главным было то чувство, когда входишь в холодную воду.

У меня месяц без Кадиса. И я вроде как неплохо, я много работаю, я редко ночую дома, я подпеваю песням на радио, я мешаю вино с фантой, я улыбаюсь на улицах. Я молодец, в общем-то. В нелюбимом холодном городе.

И как объяснить, что эти люди-фотографии, люди-кружочки в скайпе, люди-открытки, они никуда не делись? Кати, с которой я поняла, что нет никакой великой русской души и философских разговоров на кухне в коммуналке, а что есть просто вот эти soulmates, almas gemelas, родственные души, черт-знает-что, но они равны на всех языках и во всех часовых поясах, моя Кати, которая учила меня путешествовать. Мигель, смущенный, с длинными ресницами, неловкий, серьезно и вдумчиво проверяющий мои сочинения. Санта, мой близнец, мой плохой ангел,  с которой - все шутки, все сплетни, все танцы. Саша, вдруг ставший мне братом. Ругающий меня за лишний коктейль и лишний танец, тот, чьим девушкам я писала сообщения, тот, на кого кричала за бездумные ночи, тот, с которым обсуждали и футбол, и размер груди. Эл, моя неамериканская американка, такая хозяйственная и серьезная. Настя и Катя, навсегда отучившие судить по внешности. Вальтер и Фло, такие нескладные смешные, обнимавшие на прощание. Флорентин, веселая и пьяная. Поль, самый честный,  кидающийся с нами в ледяную воду в пять утра. Лукаш,  с которым смешались языки, которому можно было кричать "Донт дестрой!", свесившись с верхнего этажа квартиры и наутро вспоминать, складывать по деталям остатки ночи. Хосе, со спокойным, задумчивым взглядом, мальчик, который мог рассказывать одновременно о своих татуировках и о своих детях из детского сада, в котором работал. Хорхе, превратившийся из самовлюбленного наглого испанца с чертовщинкой во взгляде в того, ктов последнюю ночь неуклюже гладил меня, уже ревущую, по плечам: " Llora, rubia, llora, quien no sabe llorar, no sabe reir...". Джессика и Джастин, Алекс и Режис,  Люци и Марин, Агата и Мальвина, Фабиан и Эрман... Я всегда буду писать об этих людях, когда мне будет очень-очень грустно или очень-очень счастливо.

 почему я никогда не вернусь в нелюбимый северный город.

потому что только тут, взбешенная, я выбегаю, хлопнув дверью такси, захожу по колено в море и вижу его, черное, теплое, бесконечно, лижущее ноги, обнимающее. и проходит минута. проходит две, и я успокаиваюсь, я дышу глубже, и небо надо мною не серо-дождливое, а черное,  и вокруг вся эта чернота такая глубокая, и бегут мягкие белые гребни волн. и я разворачиваюсь и меделенно иду домой, и нет в мире ничего важнее, чем это море.

Точное время (GMT +1:00) 2.16

 это страна - бесконечное прощание, бесконечная обреченность, так хорошо мне знакомая, живущая во мне с тех пор, как в малаге по ночам играли фламенко.
прилетай первым рейсом. 

Здесь никогда не будет долго.
Только счастливо.






Я клянусь вам, что этот город именно такой.

Кадис - рука. От локтя до запястья - новая часть. Кулак - старая.
И де бы ты ни был, до моря не больше 10 минут.
Говорят, тут есть два ветра. Один холодный и дует с моря, от другого, теплого, люди сходят с ума. Я, конечно же, жду второго.
Я никого не пускаю в этот город, в свой самый большой секрет без прошлого, со своей личной ограниченной вечностью в 5 месяцев. Город, где никого нет за мною. И никого - перед.


У испанцев есть глагол prequerer. Querer - любить. И приставка. Te prequiero. Когда еще не было времени, и еще рано, и смущенно, и пока не вовремя, но точно знаю - я буду тебя любить. Обязательно.
Te prequiero

.

мне снилось.
она северная, но всегда неизменно едет юг, очень худая и с по-детски удивленными глазами.
он южный, и его всегда тянет на север, он много говорит и очень красивый, но только в профиль.
в голове ее давно поселился ветер, приносящий головную боль и осенние листья, из-за ветра она приходит в чужие дома и не боится оставаться надолго, а потом просто стесняется сказать, что ей пора идти, что ее уже где-то ждут к завтраку.
мне снилось море. я ходила по воде ночью в длинной белой футболке, она вымокла и прилипала к телу, я смеялась, я его не любила, но всегда возвращалась к нему, потому что он - мой дом. потому что-то всегда можно было по-оленьи уткнуться в шею. потому что когда выезжал с парковки, перехватывал руль быстро, с сухими шлепками ладоней по нему, оглядываясь назад с решительно-мальчишечьим видом, потому что всегда носил часы, и всегда - на кожаном ремешке.

наутро я вытягивала людей из своего сна как вытягивают из густого ила, а они оставались все где-то за моей подушкой, и я больше не узнала их лиц. и было грустно от этого, я ведь же никогда не врала, что скучаю. даже когда называла голоса в телефоне разными именами.
мне пора паковать вещи.

Я стояла в маршрутке, потому что Вознесенский перекрыли, потому-то кто-то в черном мерседесе с мигалками опаздывал на работу. Или на завтрак. Стояла и думала - какая прекрасная почва для развития тероризма: тетенька передо мной явно была готова оторвать поручень и бежать громить машины. И другие бы за ней побежали и стали бы с ней драться. Я имею в виду, за поручень драться. Мол, дай и мне погромить.
У меня нет сил писать о себе. У меня скоро целых полгода моря. Тогда и напишу.
Нет, не в порядке.

Повторяюсь...
Кажется, я уже когда-то писала, что черезчур бурная радость футбольным победам напоминает мне о том, что ценности у нас куда-то давно и безвозвратно сместились?
А еще лично мне кажется, что пИсать на табличку "Во время артобстрела эта строна улицы наиболее опасна" просто нехорошо. Даже если ты при этом кричишь "ура, питер!".

Ну да, снова скажите мне, что я неправа.

однажды ты проснешься в чужой квартире, в городе с непроизносимым названием и подумаешь "может, пора домой?".
помню, мы летом были королями, настоящими, загорелыми, худыми, пьяными, теперь вот встречаем самолеты друг друга, путаемся в границах, городах, языках, странах. никогда не догнать, привет, австралия, привет, россия, аргентина, шотландия, польша.
мы никогда не встретимся, будем слать открытки и загадывать дату пару раз в год.
боже, как мне не хватает..
однажды ты проснешься в чужой квартире, в городе с непроизносимым названием и подумаешь "может, пора домой?".
а потом "нет, не пора". и бронируешь новый билет

я помню: было любимой шалостью - обдать сзади ледяными брязгами и самой быстрее броситься в воду, смеясь, захлебываясь. я помню, в автоматах продавались булочки с шоколадом, а на первой перемене надо было обязательно выпить кофе без сахара и потом захватить с собой на пляж пару персиков что бы мыть их потом теплой минеральной водой из бутылки.
я помню, мы сидели пьяные, счастливые, на тротуаре у остановки, и опаздывал ночной автобус, и говорили на разных языках. a оказалось, что главный глагол для всех это теперь "echar de menos"
боже мой, выкинуть весь этот хлам, на самом деле я привезла с собой не так уж и много -
я привезла с собой несколько фотографий в отдельных папках и пару писем в измятых конвертах.
держаться, много работать, потом бросить все и написать ночью:
"привет. знаешь, я купила билеты к тебе".
и там, на другом конце, будут меня ждать

Я помню, что Сиси тогда спросила "Себ, она уезжает сегодня?".
Он кивнул, и она как-то смущенно и притихше ушла в свою комнату, а я продолжила стоять одна на балконе, молча,зажмурившись, закусив губы.
Все это с самого начала напоминало мне затянувшееся прощание, долгое, тягучее и густое, как вечерний воздух. Напоминало своей предрешенной конечностью, безнадежностью, обреченностью. Чайками, дешевым вином на пляже, ночными автобусами, стаканчиками кофе из автоматов, запахом гибискусов, соленой водой на коже, худыми загорелыми плечами. Господи, подари мне еще день, еще один... но у тебя дни кончились, растратился запас прямо перед паспортным контролем, перед растрогаными пограничниками, перед экранами вылетов.
Я так хотела красиво написать о том, что все кончилось. Но растеряла все слова.

останови здесь время, господи.
пока кто-то ночью играет фламенко у старого собора. пока вода чиста и прозрачна. пока на пляжах показывают кино, пока на улицах пьют сангрию, пока за статуей Марии идут дети в костюмах танцовщиц. останови это время.
знаю, мы будем наказаны. за скалы на волнорезах, за душные вечера,за цеты гибискуса, за короткие перемены между уроками, за дешевые манго, за ночные автобусы, за вино по два евро, за слишком короткие шорты. слишком тихие разговоры.
наказаны часовыми поясами, границами, километрами, рейсами, пропадающщим интернетом, курсами валют, аэропортами...
останови это время.
пусть кто-то снова играет на гитаре фламенко ночью у главного собора.

Я вот все думаю - могла ли я остаться тут навсегда? Вряд ли. Хотя мало кто здесь любит Андалусию так, как я. Все искали море и дешевые курсы. Я искала южный город с апельсинами и сине-белыеми табличками на углах домов. Может, навсегда я бы выбрала Севилью. Или даже Мадрид или Барселону. А лучше - Португалию. Там холоднее, там океан и посыпанные мраморной пылью улочки Лиссабона. Что-то есть в той стране, которая с каждым разом становится мне все роднее.
Хотя в общем-то, тут все удивляются, когда я говорю, что поучусь пару лет где-нибудь у вас, в вашем евросоюзе, а потом вернусь к себе. Кажется, они мне не верят. А я говорю правду.Они думают, что у нас здесь два президента, например. Хотя мальчику из Малазии приходится хуже. Он никогда не видел столько европейцев и все время удивляется, откуда здесь столько людей с белой кожей. Или девочке из Непала, спокойно рассказывающей, как ее достала очередная война и госпереворот, хотя, в общем-то, они ее давно уже не волнуют. Нет, я им говорю правду, чистую правду, что поучусь и вернусь домой.
Может только когда стану совсем-совсем старой, у меня будет маленький домик с терракотовой крышей и белеными стенами. Но это уже совсем другая история.

как я живу одна. в малаге почти на самом побережье.
сколько я храбрилась, сколько говорила, доказывала, как-то становится очень пусто и страшно, когда вот он, перед тобой - целый город, растянутый песчаными домаками по побережью, с центральной улицей, перекрытой сверху белыми тентами - огромный лайнер под обжигающе-голубым небом. и вот во всем этом городе нет никого, к кому ты можешь обратиться по имени.
со мной живет неразговорчивый мальчик из лондона и две полячки.
у нас нет горячей воды, потому что я пока не научилась пользоваться газовой колонкой, а те трое вообще не знают, что это такое.
зато я уже умею чинить унитаз.
я хожу на пляж одна и очень волнуюсь, что буду делать, когда у меня кончится последняя русскоязычная книжка.
последний час я провела, ища туалетную бумагу. и я по-прежнему не знаю, где ее купить.
у меня в шкафу живет большой таракан. я не знаю, как его убить и боюсь. хотя, по большому счету, мне все равно - полячки боятся его больше.
в университете стоит автомат с вкусным кофе по 50 центов.
я пока еще не виидела русских, но слышала, как кто-то учил иностранцев родным непечатным.
иногда мне становится совсем страшно, но в общем-то, я в порядке.

Я люблю эту страну. За то, что мне месяцами снилось море, снилось до утра – до одури, а теперь можно закапывать пальцы в его белый песок. За горы, похожие на быков, уставших, ободранных и рыжих, с алеющими ранами азалий по низу. За домики, высоко-высоко, на самом верху, белые, с обожженными крышами, с ровными рядами оливковых деревьев вокруг. За аккуратных старичков, торгующих азулежу прямо с порогов
И точно знаю, что однажды, поздно-поздно вечеромбудет балкон, и рядом где-то чайки, и пахнет рыбой, и тепло, и мягко, и бархатно, и покажется, что все, что оставила – все не так уж и важно. Что от него давно уже ничего не осталось. Зато самой давно поранавсегда здесь остаться.

мне нужно в людях то же, что и маленькому котенку:
руки, шея, и когда целуют сзади в плечо, на два пальца в сторону от позвоночника.
выкручивают руль, перехватывая его с сухими шлепками ладоней о кожу. носят рубашки, чуть выглядывающие из рукавов пиджака. носят часы. умещают в одной ладони две моих.
вот, пожалуй, и все.
я бы так хотела просыпаться не от будильника.

Идешь вот, и в тебе искрится, переливается влюбленное счастье. чье-то чужое влюбленное счастье.
и думаешь, оставьте мне это теплое небо, эту черемуху, эту зелень, этих людей, от которых давно ничего не осталось....
Наверное, воспоминания о людях лучше, чем они сами.

Ты найдешь меня вчерашней, в шортах и длинной футболке, в тапочках спустившейся к почтовому ящику за газетой, нет, писем не пишут, так и скажу сегодня маме, если позвонит.
Между дверей не мной заботливо спрятано полбутылки, на случай, если мне будет грустно. мне грустно.
Приходи почаще, плевать, что я люблю омлет с цветной капустой, а ты будешь выковыривать ее вилкой. И засыпать под те фильмы, которые выбираю я. Зато я умею выбирать тебе книги.
Когда-нибудь я захочу ребенка, у которого будут нетвои глаза.
А пока что ты найдешь меня совсем вчерашней.

А ведь кто-то живет в моем персональном аду:
"Мы съехались как только закончили школу. Друзья? Нет, что ты, я ему дам "друзья". На первом месте у него должна быть только я. И все, ни с кем мы не общаемся почти. Его снова выгнали из университета, он целыми днями сидит дома. Я ему нашла работу, но на дому, и то...так. Конечно, он иногда ругается,потому что, увы, из меня не выходит, наверное, идеальная хозяйка, я не всегда успеваю все совсем-совсем чисто прибрать, после учебы поздно приезжаю...А так все - супы, мясо, все готовлю. Деньги? Мы никуда не ходим. Только если вдвоем - раз в две недели я его обязательно вожу в музей, да, все ему рассказываю. А еще хочу познакомить его с бабушкой, свозить к ней. Но они уже по телефону разговаривают, он звонит ей, да, все есть"

А ведь кто-то живет в моем персональном аду. И от этого сразу хочется написать сообщение "привет, я сегодня не приеду..."
Just dance. Gonna be okay.

Я вспомнила, как 4 года назад, наверное, тоже весной, во мне что-то нарастало, нарастало, а потом за одно слово вдруг выплеснулась, и - пиши не пиши - даже в груди не щемило и в горле ком не стоял. Вот и сейчас как-то злость кривит губы, щурится, морщит нос. Какая, в сущности, вульгарность - плакать посреди улицы и хлопать дверями, за спиной оставляя ударившееся о стекло и отскочившее "надолго?". Какая, в сущность, вульгарность.
Хочется пальцы в песок закапывать, что бы вечерами не темнело, и можно было окно открывать.

***

А еще я люблю красивые картинки.
И буду вам их показывать.
http://yoursblondie.tumblr.com/

Папа недавно пришел из клуба, рассказал про главную хранительницу Эрмитажа в Голландии, приехала сюда заниматься детским хосписом.
А еще принес аккуратную хэнд-мэйд открытку. Там же купил у молодой женщины, которая делала презентацию о творческих мастреских для людей с проблемами психического развития.
Папа весь вечер молчал и вертел в руках брошюру:
"Я сдаю металл. Я хожу по помойкам и собираю и сдаю. Я вчера продал сковороду и металл и получил 37 рублей + 18 = 55 рублей.
Я эти деньги коплю на Сканию (грузовой автомобиль).
Я хожу и собираю бутылки и банки.
Из металла делают запчасти для стиральных машин, в бутылки заново разливают напитки, а банки тоже перерабатывают. Поэтому я считаю себя экологом, я помогаю природе быть чистой.
Я работаю дворников в О'кей, собираю пакеты. Их потом отправляют на переработку, измельчают и делают новые пластиковые пакеты."

Так уж вышло, что практически все важные для меня события связаны с набережными.
Рраз!
Набережная Смоленки, деревья растут прямо из берегов, Яна хмурится, говоря, что к нехорошим местам меня тянет, и тут обязательно кто-нибудь да утонул. Или еще - мы идем из школы, тепло, почти жарко, скоро выпускной, время выбирать платья, трава по пояс. Или вот - та же жара, скамейка, я роняю из рук "Афишу" - "Полина, Полина, я сейчас к тебе приеду, мне очень старшно, пожалуйста". День защиты детей.
Набережная Макарова - всегда холодно, в глаза брызги - тебя можно поцеловать? Или думаешь - а что если влюбиться заново? крутится, крутится в голове, пока перепрыгиваешь с одного сухого клочка земли на другой.
Лейтенандта Шмидта - кажется, теперь пора? И земля как будто уплывает из-под ног, так, как пишут в книгах, и все вокруг кружится, а вокруг тучи и через полчаса начнется дождь.
Благовещенский Мост - нет, знаешь, нет, не надо, нет, просто...ммм...не время, мы друзья...господи, какая чушь. Я не люблю театр.
Летним вечером на заливе закат розовый, ветер срывает с меня чужую шляпу, я смеюсь, и, наверное, хорошо выгляжу.
Спуск у Фонтанного Дома. Жарко, нам машут с теплоходиков, из "Находки" можно принести пиво и мороженое, хочется есть, но пока солнце сосем не сядет, и не станет холодно, мы отсюда точно не уйдем.
Румянцевский Садик, спуск. Нева касается туфель, брызгает на джинсы, я всем недовольна и жалуюсь, жалуюсь...
Обводный канал. Ночь, пустые дороги, под 120. Или пешком до самого Канонерского.Никогда не расскажу, как это. По тихим, пустым, каким-то волшебно затерянным. Я могу привести туда любого и тогда обязательно влюблюсь в него по крайней мере на вечер. Но не поделюсь ни с кем, мне как-то эти набережные оставил на память один человек.
Снова Смоленка, и я кормлю чипсами уток...